«Абирег» запускает спецпроект по АПК — «Поле возможностей: государство и бизнес в агросекторе». В его рамках мы разбираемся, на что делает ставку Минсельхоз России, какие отрасли АПК будут субсидироваться и сохранят рентабельность, как федеральные решения соотносятся с реальностью в регионах, что происходит с импортозамещением и экспортом. Первым участником проекта стал блогер и фермер из Воронежской области Никита Токмаков. Мы обсудили, почему экспортные пошлины «съедают» доходность, какие меры поддержки действительно работают, где появляются новые направления для агробизнеса и как меняется система аграрного образования.
— Если говорить о государственной поддержке, назовите топ‑3 самых полезных мер для фермеров.
— На первом месте однозначно льготные субсидированные кредиты: при нынешней ключевой ставке возможность брать деньги под 8% — это действительно сильная поддержка, особенно для инвестпроектов. Во‑вторых, очень рабочей я считаю региональную меру по компенсации 30% стоимости сельхозтехники, произведенной в Воронежской области: она заметно стимулирует спрос на местную технику. Третий блок — точечные истории вроде компенсации затрат на орошение: лично мне интересно заходить в мелиорацию, и подобные программы могут сделать этот шаг менее рискованным.
— А какие меры, на ваш взгляд, выглядят красиво на бумаге, но не работают?
— Классический пример — погектарные субсидии за достижение определенной урожайности или выполнение агротехнологических операций. Это такие копейки, что затраты на бумажную и цифровую бюрократию зачастую выше, чем сама выплата, и многие фермеры предпочитают не связываться. В целом государство логично концентрирует поддержку там, где считает отрасль недоразвитой или стратегически важной — ягоды, агротуризм, частные пекарни, — а растениеводство воспринимается как уже «развитое», потому что даже в плохой год мы производим в полтора раза больше, чем потребляем.
— Вы не раз говорили о падении рентабельности в растениеводстве. В чем, на ваш взгляд, корневая причина?
— Главная причина — жесткая привязка внутреннего рынка к экспортным пошлинам: государство ограничивает цену на зерно и масличные культуры, чтобы контролировать стоимость продуктов первой необходимости и инфляцию. Когда мировые цены высокие, включается механизм, по которому сверху определенного уровня до 70% экспортной надбавки забирает государство, и аграрий в любом случае продает по ограниченной цене. В результате доходность либо не растет, либо падает, тогда как все затраты — дизель, удобрения, семена, техника, зарплаты — дорожают, и рентабельность с уровней 40-50% в 2020 году сползла к 8–10%, а по некоторым культурам ушла в ноль и минус.
— Как вы видите баланс между задачами государства и интересами фермеров?
— У государства нет задачи сделать бизнес фермера рентабельным, у него задача другая — обеспечивать страну доступным продовольствием, поддерживать экспорт и решать кадровый вопрос. С этой точки зрения Минсельхоз может сказать: урожай в целом достаточный, цены контролируются, импортозамещение и экспорт движутся, кадровые проекты идут — значит, система работает. Но стратегически отсутствие в повестке цели «рентабельный фермер» — ошибка: когда выгоднее деньги положить на депозит.
— В тренде сейчас агротуризм. Это реальная добавочная рентабельность или больше история «для души»?
— Агротуризм — это в основном про отдых на природе: домики, фермы с козами, сырами, молоком, форелевые хозяйства, винодельни — люди приезжают «за картинкой» и эмоциями. Для хозяйств вблизи крупных городов, особенно в Московской области, это вполне может быть устойчивым дополнительным доходом, но с удалением от мегаполисов поток желающих резко падает. Есть проекты уровня шато и винодельческих хозяйств, где вложения настолько велики, что я бы скорее назвал это меценатством и долгосрочной ставкой на имидж, а не быструю окупаемость.
Личный бренд как проводник в стены Минсельхоза
— Вы активно ведете телеграм‑канал про сельское хозяйство и часто выступаете медиатором между фермерами и властью. Насколько вас слышат?
— В тех темах, которые совпадают с повесткой Минсельхоза, меня действительно слышат: например, по образованию или семеноводству министерство идет навстречу и активно вовлекает. Но как только речь заходит об экспортных пошлинах или рентабельности растениеводства, диалог резко усложняется: нас, вероятно, слышат, но решений не принимают, потому что это противоречит другой логике — удержанию внутренних цен и инфляции. Я воспринимаю свою роль как переводчика между «фермерским» и «министерским» языками, но нужно понимать, что это исключительно мое мнение и мой опыт.
— Вы много говорите о цифровизации. Какие цифровые навыки сегодня обязательны для агронома?
— Сейчас утро у многих аграриев начинается не с похода в поле, а с анализа спутниковых снимков: смотришь, где ухудшилась или улучшилась вегетация, и уже по этим зонам принимаешь решения. В полях стоят датчики интернета вещей, которые постоянно передают данные о влаге и температуре на разных горизонтах, и современный специалист должен уметь читать и использовать эти данные. Плюс в каждую деятельность и обучение нужно зашивать экономику и цифровые технологии: учить не только выращивать культуру, но и понимать себестоимость, маржу, работу с большими данными и инструментами ИИ.
— При этом вы довольно жестко критикуете государственные ИТ‑системы. В чем проблема?
— Государственные информационные системы в АПК сейчас скорее воспринимаются как дополнительная нагрузка, чем как полезный инструмент. По нашим расчетам, только на то, чтобы «кормить» ФГИСы данными, хозяйству на 2 тыс. гектаров нужно минимум около миллиона рублей в год — либо время самого фермера, либо отдельный специалист, и это при том, что прямой пользы мы пока не видим. Для фермеров старшего поколения, которые ходят с кнопочным телефоном, необходимость постоянно работать в этих системах превращается в настоящий барьер.
— Какие ключевые изменения вы сами хотели бы видеть на законодательном уровне?
— Если совсем упрощать, то все сводится к повышению рентабельности базового растениеводческого бизнеса — через пересмотр экспортных пошлин, более взвешенную налоговую нагрузку и разумную цифровизацию. Параллельно нужно доводить до ума образовательную реформу, развивать отечественное семеноводство и перестраивать государственные ИТ‑системы из инструмента контроля в инструмент развития. Только в этом случае отрасль станет по‑настоящему привлекательной и для предпринимателей, и для молодых специалистов, а не будет жить на энтузиазме небольшой группы «одержимых».
Мы уже видели, как удалось сделать привлекательным образ айтишника: молодого человека с ноутбуком в кафешке и хорошей зарплатой, хотя в реальности это тяжелая и нервная работа. В сельском хозяйстве до сих пор доминирует картинка «человек в сапогах и навозе», хотя отрасль давно стала высокотехнологичной, требующей серьезных знаний и дающей много возможностей для развития. Но без решения фундаментальной проблемы рентабельности даже самый красивый образ не сработает: люди идут туда, где могут не только реализовать себя, но и обеспечить семью.
Реформа аграрного образования
— Вы сейчас активно занимаетесь реформой аграрного образования. В чем суть проекта?
— Я по одному из образований агроном и относительно недавно закончил магистратуру, поэтому видел учебные программы изнутри и понимал, насколько они устарели. В вузовскую агрономию «напихано» все что угодно — от пушных зверей до обучения служением, — при этом выпускник не готов принимать решения в поле и не умеет считать экономику своих решений. Когда Минсельхоз предложил: «Нам интересно, давай предложи, как бы ты подошел к перестройке образования», у меня был полный «полет фантазии», и постепенно я стал фактически главным идеологом этой реформы с бизнес‑стороны.
— С чего вы начали перестройку программ?
— Мы начали с «больших мазков» — с того, как должна выглядеть базовая программа агрономии: чему учить, а чему нет, какие блоки являются фундаментальными, а что можно убрать без потери качества. Сравнили программы трех вузов — Воронежского, Белгородского и Тимирязевской академии, увидели, что каждый «кто во что горазд», и на этой базе вместе с деканами и проректорами аграрных вузов стали выстраивать единую логику. Отдельный акцент сделали на практику: увеличили ее примерно в полтора–два раза и заложили полные циклы от посева до уборки, иначе агроном, который выходит из вуза без опыта, отрасли просто не нужен.
— Насколько реформу поддерживают вузы и как быстро будут запущены новые программы?
— В процессе работы стало понятно, что вузам на самом деле не хватало внятной «карты», как можно по‑другому собрать образовательный процесс. Когда они увидели предложенный формат, в этой логике начали переделывать не только агрономию, но и ветеринарию, агроинженерию и другие направления. Сроки очень жесткие: мы начали в феврале прошлого года, а уже осенью 2026 года пилотные вузы вроде Ставропольского ГАУ должны запускать обучение по новым программам, поэтому до марта наша задача — выдать вузам рекомендации по наполнению каждой дисциплины.
— Вы упоминали, что используете искусственный интеллект при анализе программ. Как именно он помогает?
— Главная сложность на следующем этапе — не просто назвать дисциплину, а понять, чему именно в рамках предмета должны учить и чего сейчас не хватает. Мы загрузили в ИИ рабочие программы разных вузов по ключевым предметам — условно, по агрохимии — и попросили систему провести анализ: что общее, какие пробелы, где лишние темы, чего недодают все. ИИ сделал своего рода «идеальный» скелет дисциплины, разные модели подчеркивали разные акценты — где больше не хватает цифры, где экономики, — а мы уже как люди и работодатели дополняем и адаптируем это под реальные запросы отрасли.
Зоны риска, нишевые культуры и стратегия по семенам
— Давайте вспомним историю с резким ростом цен на яйцо. Произошел дефицит, власти профинансировали строительство птицефабрик, а теперь они никому не нужны. Это ошибка Минсельхоза или стратегия?
— Я не птицевод и могу только предполагать, но, на мой взгляд, дефицит был во многом искусственно создан, что позволило резко поднять цены. Когда продукт первой необходимости внезапно дорожает в разы, возникает политическая реакция: нужно быстро наполнить полку, и государство начинает экстренно завозить яйцо из других регионов или стран, сбивая цену. Строительство новых мощностей и субсидии — это уже попытка не допустить повторения ситуации в будущем, но одновременно это создает риск перепроизводства и обвала цен, когда мощности выйдут на плановую загрузку.
— Можно ли сказать, что сегодня какие-то продукты находятся в похожей зоне риска?
— Любая культура, у которой рентабельность падает до нуля или минуса, автоматически становится кандидатом на сокращение площадей. По пшенице уже видно, что в ряде регионов хозяйства стараются сеять ее по остаточному принципу, а в Сибири, где кроме пшеницы мало что можно выращивать, это особенно болезненно. Нишевые культуры вроде ржи уже проходили через фазу, когда посевы исторически минимальны, риск дефицита реален, и только рост цены примерно на 30% вернул интерес к их посеву.
— Вы согласны с мнением, что «в СССР было лучше» и сейчас мы не можем вернуться к тому уровню сельского хозяйства?
— Нет, я с этим категорически не согласен. По уровню, на котором мы сейчас находимся, мы намного впереди Советского Союза — и по количеству производимой продукции, и по качеству, и по спектру культур. Тогда не занимались соей в нынешних объемах, не занимались чечевицей и рядом других культур, урожайность пшеницы в 24-25 центнеров считалась очень хорошей, а сегодня 50-60 центнеров — нормальный показатель для многих хозяйств.
— Тогда где, по‑вашему, разрыв между «тем уровнем АПК» и сегодняшней ситуацией?
— В Советском Союзе система была максимально унифицирована: задача стояла сделать один сорт или гибрид, который можно было бы выращивать по всей огромной стране. Сейчас так не работает — нужны специализированные решения под конкретные зоны и задачи, и в этом смысле система стала сложнее, но и гораздо эффективнее. Проблема не в том, что мы «не дотягиваем до Союза», а в том, что у нас другая сложность: рентабельность, климатические риски, необходимость постоянно инвестировать и специализироваться.
— Тогда почему мы не возродим, условно, тот же хмель, как было в советское время, или другие «старые» культуры?
— Тут мы упираемся в понятие нишевых культур. Любую культуру нужно выращивать, понимая, куда ты будешь ее продавать: есть базовые позиции с огромным рынком — пшеница, ячмень, кукуруза, подсолнечное и соевое масло, — а есть ниши, где спрос сильно ограничен. С хмелем и рядом других культур вопрос упирается в потребителя: сколько реально нужно пивоваренной отрасли натурального хмеля, чем его заменяют, какие технологические решения используются. Возможно, часть таких культур сейчас выращивается на меньших площадях, но с гораздо более высокой урожайностью — и в итоге по валу мы уже вышли на другие параметры.
— Вы участвуете в работе Национального семенного альянса. Какова сейчас стратегия по семенам?
— Мы сознательно ограничили импорт семян, и стратегически это правильно: зависимость от чужого семенного материала — это отсутствие продовольственной безопасности. В моменте, конечно, больно: многие отечественные гибриды пока уступают импортным по продуктивности и устойчивости, а когда импортные варианты исчезают, цена на оставшиеся решения растет. Задача сейчас — ускорить развитие собственных сортов и гибридов, сместив фокус селекции с «массовых» решений советского типа на более специфические, заточенные под конкретные зоны и задачи.
— Как здесь может помочь искусственный интеллект и «цифра»?
— Традиционная селекция — это минимум семь лет от идеи до полноценного гибрида, и это если повезет с комбинациями. Сейчас пытаются собрать единую базу данных по фенотипированию и генотипированию из разных вузов и НИИ, чтобы ИИ мог подсказать перспективные сочетания признаков и резко сократить этап поиска. В теории, имея качественную базу, можно сэкономить несколько лет на подборе комбинаций и выходить к полевым испытаниям существенно быстрее, но это огромная научная и организационная работа. Параллельно важно менять сам подход селекционеров — уходить от логики «массового универсального сорта» к логике решения конкретных задач.
Климатические шоки и страхование
— Насколько серьезно климатические факторы уже влияют на экономику хозяйств?
— В 2024 году возвратные майские заморозки в нашей области унесли около 50% урожая пшеницы, и это при том, что в истории агрометеонаблюдений такого события просто не было. По кукурузе удар тоже был серьезный: урожайность упала на 20-30%, всю прибыль съел климат. Нам повезло, что соя по срокам посева ушла от заморозков. При этом по подсолнечнику удар был менее критичным, а его долю по закону и агрономическим ограничениям нельзя поднимать выше примерно 15-20%, иначе начинается истощение почв и вспышки болезней и патогенов.
— Воронежские власти подписали соглашение с агростраховщиками. Почему вы сами не страхуетесь?
— Агрострахование — это дорого, и ты не можешь застраховать «проблемное» поле, тебя заставляют страховать всю культуру, а это очень серьезный чек для хозяйства. При текущей рентабельности каждый рубль приходится выбирать: вложить его в удобрение, где я почти гарантированно вижу отдачу, или отдать страховой в надежде на наступление ЧС. Ключевой риск в том, что реальные выплаты возможны только если регион официально признают зоной ЧС, иначе по данным «чужой» метеостанции легко доказать, что засухи или заморозков у тебя как бы и не было.
— В прошлом интервью «Абирегу» вы говорили о «точке невозврата» для отрасли. На фоне климатических шоков, можно ли сказать, что она уже наступила?
— Пока нет, но она все так же маячит на горизонте: если несколько лет подряд совпадут слабая рентабельность и жесткие климатические удары, отрасль начнет выкашивать волнами банкротств. Страшно то, что даже если завтра государство скажет: «Все, экспортные пошлины снимаем, даем инвестиции», эффект в полях мы увидим только через два-три года, потому что урожайность — это результат многолетних инвестиций в удобрения, сорта, технику. Сейчас мы еще во многом живем за счет инерции тех «жирных» лет, когда почвы подкармливали щедрее, а техника массово обновлялась, но запаса прочности уже не остается.
