Жительница Воронежа обвинила адвоката Никиту Чермашенцева, руководителя адвокатской конторы «Чермашенцев и партнеры», в том, что в самый тяжелый момент — после гибели ее брата — вместо реальной защиты получила лишь видимость работы и странную историю с вещдоком. По ее словам, адвокат неделями ограничивался общими обещаниями, не вникал в материалы дела, а о том, как официально описаны обстоятельства смерти, семья узнала не от своего представителя, а из письма полиции, случайно обнаруженного в почтовом ящике. Сейчас женщина добивается проверки действий защитника в адвокатской палате Воронежской области.
Свою историю она рассказала «Абирегу». В распоряжении редакции есть копии соглашения с Никитой Чермашенцевым, акта выполненных работ, официального письма правоохранителей и другие документы, которыми она подтверждает изложенную хронологию событий.
По ее словам, все началось в конце декабря 2025 года, вскоре после гибели брата. Тогда она подписала с Никитой Чермашенцевым соглашение об оказании юридической помощи. В документе указано, что адвокат, член адвокатской палаты Воронежской области и юрист адвокатской конторы «Чермашенцев и партнеры», обязуется представлять интересы потерпевшего, составлять процессуальные документы, участвовать в проверках и следственных действиях, знакомиться с материалами и защищать права доверителя «честно, разумно, добросовестно и квалифицированно». Вознаграждение, как подчеркивает собеседница, было для семьи крупным.
Она рассчитывала, что адвокат возьмет дело под контроль — будет ходить в отдел, получать документы, объяснять семье, что пишут в официальных материалах, и помогать выстраивать стратегию. По факту, говорит она, все выглядело иначе.
Уже на старте работы она передала Никите Чермашенцеву чек на ноутбук, поскольку он был изъят в рамках проверки, а адвокат, по ее словам, уверял, что возьмет на себя взаимодействие с правоохранителями по этому эпизоду. Чек она тогда даже не сфотографировала, признается женщина, потому что «доверяла адвокату».
«Наше сотрудничество происходило так: инициатива общения исходила исключительно от меня, я постоянно ему писала, задавала вопросы об обстоятельствах, что он выяснил, что делал», — рассказывает женщина.
По ее словам, ни разу не было так, чтобы адвокат сам позвонил с конкретной новостью по делу. Каждый раз ей приходилось «дергать» его первой: спрашивать, был ли он в отделе, разговаривал ли с дознавателем, видел ли материалы.
Отдельная проблема, по ее словам, — попытки встретиться очно и поговорить не «вообще», а по шагам.
«Как только я писала ему «давайте встретимся, обсудим», он звонил мне по телефону и рассказывал одно и то же, что, мол, дело движется медленно потому что сотрудников не хватает, что он пытается и т.д.», — говорит она.
По ее словам, это повторялось раз за разом: вместо встреч — звонки, вместо конкретики — общие формулировки.
В переписке, как она утверждает, все выглядело так же: «Или односложно и коротко отвечал «мол «все хорошо», «был в полиции» или «я занимаюсь», или, мол, понимаете, праздники же, надо подождать». То есть формально адвокат сообщал, что «был» и «занимается», но из этих сообщений было непонятно, что именно он сделал по делу, какие документы видел и какие выводы сделал.
Пока адвокат, по ее ощущениям, ограничивался такими обещаниями, семья занималась поиском информации сама. Родственники пытались восстановить маршрут брата вечером трагедии, узнавали, есть ли поблизости камеры, разговаривали с людьми, которые могли его видеть. Женщина говорит, что в этот период у всех была одна рабочая версия: на мужчину напали по дороге из магазина. Адвокат, по ее словам, эту линию не оспаривал и не показывал, что в деле может быть другая картина.
«Ладно. Ждали. Так дождались до середины февраля до момента, когда я в почтовом ящике увидела письмо на имя брата из полиции, где они обращаются к нему как к живому (через 1,5 месяца после смерти) и в этом письме настоящие обстоятельства происшествия, которые вообще никак не совпадали с версией, по которой мы всем миром, кроме адвоката, собирали информацию, искали камеры», — говорит она.
Это письмо стало для нее точкой, после которой доверие к адвокату пропало. На конверте — адрес и фамилия брата, внутри — официальный текст от полиции, где, как она говорит, изложены реальные обстоятельства происшествия. То, что она прочитала в документе, заметно отличалось от семейной версии.
«В этом письме настоящие обстоятельства происшествия, которые вообще никак не совпадали с версией, по которой мы всем миром, кроме адвоката, собирали информацию, искали камеры», — повторяет она.
Именно после этого, говорит женщина, она решила, что продолжать работу с Чермашенцевым не может.
«Естественно, я решила прекратить работу с «лучшим адвокатом». Попросила у него акт выполненных работ и попросила остановить работу «лучшего адвоката» над делом моего брата», — вспоминает она.
Ей важно подчеркнуть: инициатива прекратить сотрудничество исходила от нее, и поводом стало именно расхождение между версией, которой они жили, и тем, что увидела в письме.
Дальше, по ее словам, события развивались быстро.
«Через 2 дня он привез акт, остаток денег и ноутбук брата, который был изъят полицией», — рассказывает она.
Появление ноутбука стало для нее вторым шоком. Речь шла о технике, которую ранее забрали сотрудники в рамках проверки, и которую семья воспринимала как возможное вещественное доказательство.
«Я отказалась принимать ноутбук, так как вообще не понимала, тот ли ноутбук, вообще на каком основании ему отдали этот ноутбук. Мягко говоря, я была в шоке, когда увидела коробку», — говорит женщина.
Она подчеркивает, что никаких документов о передаче техники на руки не видела, и это вызвало у нее дополнительные вопросы: кто принял решение выдать ноутбук адвокату, при каких условиях и оформлялось ли это документально.
При этом, напоминает она, еще в начале работы ноутбук и чек уже находились у адвоката — она передала ему и устройство, и документ на него именно потому, что доверяла и не ожидала, что придется что‑то доказывать.
«Попросила проверить хотя бы по чеку та ли марка ноутбука, но лучший адвокат замямлил что-то про «забыл», «потерял», — вспоминает она.
По ее словам, Чермашенцев уверял, что чек найдется «прям завтра», но «с момента «завтра» прошел месяц, адвокат исчез вместе с ноутбуком, кстати».
Формально договор и акт выглядят корректно: в соглашении оговорено, что адвокат не гарантирует результата, но обязуется действовать добросовестно, а при расторжении — возвращает неотработанную часть вознаграждения. Однако, по словам доверительницы, реальная работа не соответствовала ни ожиданиям, ни тексту документов.
«Первое, что должен сделать адвокат в такой ситуации, — получить доступ к делу и понять, что там написано. Вместо этого я два месяца слышала общие фразы про нехватку сотрудников и праздники. А о том, что на самом деле установила полиция, я узнала из письма, случайно найденного в ящике», — говорит она.
После прекращения сотрудничества женщина подготовила подробную жалобу в адвокатскую палату Воронежской области. В обращении, копия которого также есть у «Абирега», она описала хронологию общения с Никитой Чермашенцевым, эпизод с письмом из полиции, расхождение версий, историю с ноутбуком и отсутствие понятной документальной цепочки передачи техники.
«Мне важно, чтобы кто-то профессионально оценил, нормально ли так работать. Нормально ли брать большие деньги, кормить человека общими фразами, не донести до него ключевую информацию по делу и при этом спокойно включать в акт «изучение материалов»? Нормально ли, что вещдок просто исчезает вместе с адвокатом? У меня на эти вопросы ответ один — нет», — говорит она.
Как итог, по ее словам, вместо реальной защиты она получила лишь ее имитацию: громкий договор и большие надежды обернулись общими фразами, затянутым ожиданием и странной историей с ноутбуком, который так и не был оформлен и возвращен понятным образом.
Решение о том, были ли допущены нарушения профессиональных стандартов, теперь предстоит принять органам адвокатского самоуправления.
