Вмешательство в рынок, жесткий контроль за картелями и сотни миллионов экономии для бюджета. Руководитель воронежского УФАС Денис Чушкин в интервью «Абирегу» рассказал о том, где проходит граница между свободой ценообразования и злоупотреблениями, почему строительные подряды срываются, а коммунальные монополии остаются в зоне повышенного внимания.
– Насколько сегодня региональные власти и антимонопольная служба вообще могут влиять на цены на продукты и топливо?
– Нужно честно сказать: в рыночной экономике пространство для прямого вмешательства невелико. Цены формируются спросом и предложением, и подавляющее большинство позиций государством не регулируется. Исключения – тарифы на газ, тепло, проезд, железнодорожные плацкарты. Продукты питания, как социально значимые, так и остальные, продаются по свободным ценам.
– То есть «нажать на кнопку» и заставить магазины или производителей снизить цену вы не можете?
– Верно. Ни у государства, ни у антимонопольного органа нет полномочий просто наказать за повышение цены на килограмм картофеля или десяток яиц. Мы можем вмешаться только в двух случаях: если компания злоупотребляет доминирующим положением и устанавливает монопольно высокую цену или если есть картельный сговор – тайная договоренность конкурентов поднять цены синхронно.
– На воронежском продовольственном рынке такие истории есть?
– По продуктам питания – нет. По яйцу, например, рынок открыт: свои птицефабрики плюс поставки из других регионов и Белоруссии. Назвать когото монополистом нельзя. Признаков картеля, когда производители «разом подняли» цены по договоренности, мы тоже не видим. При этом ежемесячно собираем данные по отпускным ценам и объемам, а рост требуем обосновывать.
– Почему вы так настойчиво апеллируете к «социальной ответственности» бизнеса?
– Потому что есть политический риск вернуться к прямому госрегулированию цен хотя бы на часть корзины. В Госдуме периодически обсуждают инициативы ограничить торговые наценки на социально значимые продукты, законопроекты уже вносились. Если производители и сети не будут добровольно сдерживать аппетиты, можем прийти к тому, что государство начнет устанавливать пределы цен – на сахар, масло, яйцо.
Мы уже проходили ситуацию с яйцом, когда цена взлетала до 150–160 рублей за десяток без внятных объяснений. Наши текущие предупреждения – попытка не допустить повторения таких историй и не довести дело до жесткого регулирования.
– Тем не менее потребители видят подорожание. Где вы проводите границу между «рыночной динамикой» и злоупотреблениями?
– Здесь важны и цифры, и контекст. Мы опираемся не на ощущения, а на статистику и собственный мониторинг. В начале года больше всего подорожали овощи: по отдельным позициям рост доходил до двузначных значений, картофель и морковь показали заметное увеличение цены. Часть продуктов, наоборот, дешевела – в том числе молочная продукция уже второй месяц шла вниз.
Один из факторов – заметный заход на воронежский рынок белорусского молока. Предложение выросло, и цена пошла вниз. Это классический пример того, как работают рынок и конкуренция.
Если рост цены укладывается в понятную экономику – повышение себестоимости, сезон, логистика – это одна история. Если мы видим единственного поставщика, который без достаточных оснований поднимает цену на десятки процентов, это уже повод для антимонопольного дела. Показательный пример – ситуация с углекислым газом.
– Давайте о ней. История с «Минудобрениями» и ценами на углекислый газ стала резонансной. Что именно там случилось?
– Это классический кейс злоупотребления доминирующим положением. Компания – фактический монополист на рынке углекислого газа – после длительного периода стабильных цен резко подняла цену сразу на 36%.
Мы провели анализ: с учетом инфляции, роста зарплат и других объективных факторов такой скачок не обоснован. По нашим расчетам, справедливая цена должна была быть примерно на две тысячи рублей ниже за условную единицу объема. В итоге мы признали нарушение, выдали предписание, и компания была вынуждена вернуться в рамки.
– Если говорить про деньги: сколько удается «удержать» в бюджете за счет таких решений?
– По итогам 2024 года заказчики после исполнения предписаний дополнительно сэкономили порядка 60 млн рублей – это те деньги, которые не ушли на завышенные цены и лишние закупки, а остались в системе и были направлены на другие контракты. В 2025 году сумма была скромнее – около 16 млн рублей, но бывают годы, когда показатель доходил до 400 млн. Здесь все зависит от масштаба конкретных дел.
Уже за первые пять месяцев 2026 года дополнительная экономия составила примерно 100 млн рублей. Эти деньги бюджет не потратит на завышенные условия и сможет направить на другие задачи.
– Вы упомянули соглашения с сетями. Как они работают и насколько жестко вы их контролируете?
– Соглашения о сдерживании роста цен мы заключали совместно с правительством области, профильными министерствами, производителями и торговыми сетями. Суть проста: бизнес добровольно берет на себя обязательство держать наценку по выбранным социально значимым товарам не более 10%. Это может быть один вид молока, определенная категория яйца, базовый хлеб.
Когда мы только начинали, видели откровенно перекошенные истории. Например, по самому простому социальному хлебу – обычной городской булке – наценка в отдельных магазинах доходила до 40–50%, при том, что хлебозавод зарабатывал на этой позиции буквально копейки. Мы собрали сети, показали цифры и предложили включить такие товары в перечень с «социальной» наценкой. Сейчас по этой корзине ситуация гораздо более вменяемая.
– Как меняется практика работы с картелями?
– Помимо классических инструментов – жалоб, информации от правоохранительных органов, собственных аналитических проверок – у нас появляется технологическое усиление. В центральном аппарате тестируется система, которая в законе прямо описана как инструмент выявления картелей.
Она автоматически анализирует массив данных на портале госзакупок: начальные цены, участников, их географию, модели поведения. Подозрительные торги формируются в отдельный список для проверки. Это тот случай, когда «искусственный интеллект» становится помощником антимонопольного органа, а не угрозой для бизнеса.
– Где вы чаще всего видите злоупотребления монополистов?
– Больше всего дел – в ЖКХ и естественных монополиях. Это тепло, горячая вода, газ, подключение к сетям. Там, где на рынке один поставщик, всегда выше риск злоупотребления доминирующим положением.
– В чем это проявляется на практике?
– Вариантов много. Монопольно высокая цена на услугу. Отказ в техприсоединении нового дома или бизнеса. Попытки навязать дополнительные платные работы, без которых якобы невозможно подключение. Незаконные угрозы отключения ресурсов и реальные отключения целых кварталов из-за долгов части жильцов. Страдают в итоге именно добросовестные плательщики.
– Отключать горячую воду целым домам из-за должников – это законно?
– Нет. Нельзя отключать многоквартирный дом от горячей воды, если большинство жителей оплачивает услуги. Это прямое ущемление прав потребителей. В таких случаях мы возбуждаем дела, выдаем предписания, требуем восстановить подачу ресурса и назначаем штрафы. После пары показательных кейсов подход компаний заметно меняется.
– Что с догазификацией? Там тоже хватает конфликтных историй.
– В целом по региону ситуация с догазификацией неплохая, но отдельные проблемные кейсы есть. По закону часть работ должна выполняться за счет газораспределительных организаций. На практике иногда людям пытаются навязать платные проекты, дополнительные услуги, без которых подключение возможно.
Граждане обращаются к нам, мы разбираемся, и если видим, что требования газовой компании выходят за рамки программы догазификации, понуждаем ее выполнить работы в рамках закона. Для людей это не абстрактная история – это и уровень комфорта, и рыночная стоимость жилья, и отношение к государственным программам в целом.
– От коммуналки – к госзаказу. Сейчас много разговоров о росте числа компаний в реестре недобросовестных поставщиков. Насколько проблема системная?
– Госзаказ – одна из ключевых зон ответственности антимонопольной службы. Реестр недобросовестных поставщиков – жесткий, но необходимый инструмент. Включение в него означает запрет на участие в закупках на два года и серьезный репутационный удар: банки, СРО, партнеры видят эту отметку и делают выводы.
– По каким критериям вы решаете, кого туда включать?
– Закон описывает две основные ситуации. Первая – победитель торгов не заключает контракт: не предоставляет банковскую гарантию, не подписывает договор в срок. Вторая – подрядчик перестает исполнять контракт: нарушает график, бросает объект, срывает поставки. После уведомления от заказчика у компании есть 10 дней, чтобы исправиться. Если этого не происходит, у нас пять рабочих дней на решение – включать в реестр или нет.
– Насколько часто вы все-таки включаете?
– По нашей статистике, примерно в половине случаев. Около 50% обращений заканчиваются включением, 50% – отказом. Мы очень внимательно смотрим, кто действительно виноват: подрядчик или сам заказчик, который не платил, не выдавал исходные данные, не допускал на объект. Есть ряд дел, где мы отказались включать подрядчика в реестр и, наоборот, привлекли к ответственности заказчика.
– Как вы оцениваете ситуацию именно в строительных госзакупках? Почему там так много конфликтов?
– Крупные строительные контракты – зона повышенного риска. Длинный цикл, чувствительность к росту стоимости материалов, налоговой нагрузке, кадровому дефициту. Плюс ужесточились требования банков к гарантиям.
Чтобы выйти на тендер и потом заключить контракт, нужна банковская гарантия. Банк, оценивая финансовое состояние компании и ее портфель, может отказать. В итоге подрядчик выигрывает конкурс, но формально не может подписать контракт – нет гарантии. Для заказчика это срыв проекта, для нас – необходимость решать вопрос о реестре. И это при том, что компания может быть опытной и реально готовой строить.
– Судебная практика в таких историях часто неоднозначна?
– Да. Мы обязаны исходить из закона и единообразия практики. Суд глубже погружается в обстоятельства, оценивает масштаб последствий, может учесть дополнительные факторы. Бывают дела, когда по одной схеме суд поддерживает наше решение, а по другой, внешне похожей, считает возможным компанию из реестра исключить. Это нормальная ситуация: наша задача – применять закон, задача суда – в том числе смотреть на баланс интересов.
– Еще одна чувствительная тема – закупки естественных монополий и компаний в сфере ТКО. Что вы делаете здесь?
– Усиливаем контроль. Все, что приобретают энергокомпании, ресурсники, операторы по обращению с отходами, в итоге попадает в тариф. В сотрудничестве с региональным органом по тарифам мы смотрим, насколько прозрачно и конкурентно они проводят закупки, что именно включают в состав расходов.
По результатам работы за последние периоды из тарифов крупных энергоснабжающих организаций было исключено около 100 млн рублей необоснованных затрат. Для потребителя это не всегда заметно в одной конкретной платежке, но на уровне системы это важное снижение нагрузки.
– Давайте про розницу. Сеть «Светофор» уже попадала в поле вашего зрения. В чем была претензия и чем все закончилось?
– Речь шла о нарушении закона о торговле. Один из производителей пожаловался, что его фактически не допускают на полки сети, создают дискриминационные условия по сравнению с другими поставщиками. Мы расследовали дело, нашли признаки нарушения, выдали предписание.
Антимонопольная часть спора завершена, дальше идет административный блок – привлечение к ответственности за допущенное нарушение. Это отдельная процедура, по которой мы выносим постановление о штрафе.
– Если смотреть шире: как за последние годы изменился рынок госзаказа с точки зрения честной конкуренции?
– Видно несколько четких эффектов. Во-первых, заметно сократилось число так называемых профессиональных жалобщиков – структур, которые не планировали работать по контрактам, но блокировали закупки ради своих интересов. Сейчас система в большей степени отсеивает тех, кто не отвечает базовым требованиям.
Во-вторых, по картельным сговорам есть реальные уголовные дела и приговоры. Для участников это серьезный сдерживающий фактор: риск уголовной ответственности и многомиллионных штрафов резко снижает привлекательность «договорных» торгов.
В-третьих, это экономический эффект. Разрушение картелей и наведение порядка в закупках монополий – это десятки и сотни миллионов рублей экономии бюджетных средств в год. Это не красивые цифры ради отчетности, а конкретные деньги, которые остаются в системе и могут быть направлены на другие нужды.
– Если заглянуть вперед на два–три года, какие рынки вы считаете наиболее уязвимыми, а где можно говорить о сформировавшемся позитивном тренде?
– В зоне повышенного внимания останутся естественные монополии и ЖКХ, рынок ТКО, крупные строительные подряды – там высока цена ошибки и велик соблазн злоупотреблений.
К позитивным примерам я бы отнес рынок госзаказа: меньше картелей, меньше заведомо «левых» жалоб, больше конкуренции и экономии бюджета. Видим и рост осознанности бизнеса: многие понимают, что попытка быстро заработать на завышенных ценах или сговоре может закончиться уголовным делом, многомиллионными штрафами и потерей репутации.
– Какая ключевая задача для регионального УФАС на ближайшие годы?
– Держать баланс. С одной стороны, защищать конкуренцию и потребителя, жестко пресекать злоупотребления монополий и картели. С другой – не превращать регулирование в фактор, который парализует нормальный бизнес. Наша цель – чтобы рынок работал честно, а правила были понятны и предсказуемы для всех участников – от крупной федеральной корпорации до небольшого регионального поставщика.
